Бабушка и журфак

За эту новеллу наш земляк, молодой московский писатель Сергей Шаргунов (минувшим летом он приезжал на малую родину) получил в Италии литературную премию «Радуга». Речь в произведении идёт, в частности, о нашей землячке Анне Алексеевне Рычковой, уроженке деревни Серки. Публикуем отрывки из данной новеллы.

В семнадцать лет я стал международником на журфаке МГУ, куда брали только парней, и только москвичей.
В том же 97-м к нам из Екатеринбурга от дяди Гены перебралась моя древняя бабушка Анна Алексеевна. Она прожила у нас до самой смерти.
Бабушка рассказывала мне про деревню среди вятской тайги. Мой прадед Алексей Акимович, рыбак, крупной солью, как инеем, покрывал всё, что ел. В Первую мировую он был пленён, но в конце концов из Германии вернулся в родную избу к жене, прабабке моей, Лукерье Феофилактовне. В глубокой старости, когда отнялись ноги, он горше всего переживал невозможность рыбачить и со слезами полз к реке. Бабушка рассказывала о колдовстве, порче, зависти и ревности, о любви и дружбе, о скотине, земле и прежнем вине:
- Выпью глоток и хватало. Весёлая, без ума пляшу! Дружно жили, собирались по вечерам, пели. Мужиков поубивало - сами впряжемся и идём по полю, тянем… Сила кончится, сядем на траву, одна завоет, другая подхватит. Глядь - и хор готов, поём вместе - все бабоньки…
Она говорила, что дед мой, Иван Иванович, офицер и коммунист, тайно чтил Бога.
- Ночью ляжем, скажет: «Праздник сегодня, нельзя», и отвернётся… А как на войну уходил, я ему молитву зашила – «Живый в помощи».
Бабушка имела два класса образования, но страстно писала письма родне. Она не выпускала ручку, пока не закончит письмо. С ошибками, по-своему понятными словами, однако зажигательным слогом изводила она несколько страниц за полчаса.
Вначале, только приехав, она спросила:
- Серёженька, а ты кем учишься-то?
- На журфаке.
- На жука?....
Вечерами бабушка рассказывала о жизни. Первый муж поколачивал, свекровь заставляла торговать на станции яблоками, потом на той станции встретился случайно брат и увёз обратно в деревню к отцу и матери, а там как раз молодой сосед Иван Иванович, с детства знакомый, овдовел: его жена выпила вместе с водой из ручья конский волос и умерла в мучениях. После гибели Ивана Ивановича на фронте бабушка осталась одна с тремя детьми, двумя мальчиками и девочкой. Попахала с бабами в поле, похоронила отца-рыбака и повезла себя, детей да свою мать в уральский городок Еткуль, к родным, где устроилась кастеляншей при гостинице.
На войне у Анны Алексеевны погибли все четыре брата, и у мужа её Ивана Ивановича двое братьев, как и он, погибли, в живых остался только один.
- Была бы я грамоте научена, большой начальницей была бы! Всех детей в люди вывела. Сыны мои - Генка, лесник главный по Уралу, отец твой - в Москве батюшка… Любят их люди! И меня пуще ихнего любили бы!
- А кем бы ты была?
- Я? А хоть писать могла бы эти… стихи. Слушай-ка:
 «Грустно мне, Серёжка,
Смерть одну хочу,
Я её, как с ложки,
Сразу проглочу…»
- Любимая моя бабушка! Ты ещё молодая!
- Молодая, - ядовито подсмеиваясь, она крутила головой. - Чо мелешь-то?
У неё ходили желваки под жёлтой кожей, серые глаза смотрели испытующе, коричневый гребень держал седые волосы.
Я излагал ей всё, что было за день. Она была моим прибежищем, лесная, загадочная, и пускай отвечала малословно и совсем просто, я черпал силы, чтобы завтра снова войти под стеклянный купол…
Однажды я принёс газету со стихами, где в половину полосы была моя фотография.
- Ты чо ль? - изумилась бабушка. - нагнись: чаво шепну…
Я послушно склонился.
- Будет у тебя ребёнок, его в газету не сувай, обожди. Только после пяти можно. Маленькие-то они от порчи не бережёные.
После первой пятёрки во время зимней сессии бабушка насильно всучила мне купюру из своей пенсии - деньги она хранила в тумбочке рядом с кроватью, завязанные в белом большом платке. Она с такой силой вдавливала мне в руку эту бумажку, что я не мог отказаться.
Ещё я читал вслух заданное: древнерусскую литературу, античную, рассказы на английском.
Когда чтение кончалось, она садилась на кровати: ногами в шерстяных носках на ощупь влезала в тапки и брала молитвослов, толстую книжку, всю заляпанную пятнами от лекарств и еды. Она поглощала молитвы, непрестанно двигая желваками.
- Хоть бы смертушка моя пришла, - сказала как-то вновь.
Ничего не ответив, я пошёл разогревать ужин (родители отсутствовали), и вдруг раздался грохот и звон. Вбежал в комнату.
- Чо это? Чо это? - капризно спрашивала бабушка.
Возле её ног лежала упавшая люстра, тапки были засыпаны мелкими осколками.
С тех пор всякий раз, когда бабушка призывала смерть, я задорно перебивал и возражал. «А то промолчу - и впрямь помрёт», - думал тревожно.
…Мы много говорили с бабушкой о войне.
- Вот беда - всех братьев перевела. Мужа увела. Это всё он - гадина. Надо ж было такому родиться. Сколько его народу проклинает!
- Кого, баб?
- Адольфа.
- А ты его видела?
- Нужон он мне…
Повинуясь непонятному порыву, я принёс к ней в комнату историческую книжку с Гитлером среди прочих. Она взяла книгу, внимательно глядя, и вдруг жёлтым ногтём стала карябать по фотографии, отдирая бумажные клочки.
- Баб, ты что?
- Убивец, будь проклят. Мужа моего убил.
Пуля попала Ивану прямо в сердце.
По воспоминаниям однополчанина, он шёл в атаку, прикрепив на груди, поверх шинели, фотографию маленького сына, моего отца. Пуля пробила всю фотографию.
Отец мой, трёхлетний, в это время играл в избе, на полу. Неожиданно зарыдал и закричал:
- Папку убили! Папку убили!
Был бит, вырывался, кричал:
- Но я же не виноват, я не виноват, что папку убили!
….Космическая ночь заливает мне сердце, когда я думаю про смерть твою, бабушка.
Анна Алексеевна умерла в возрасте девяноста двух лет после Нового года, не дождавшись Рождества. Накануне вечером из логова постели крепко двумя руками жала мне руку. Точно бы прощалась. «Ты придвинь стулья. А то ночью разметаюсь, себя не помню. До свидания, до свидания, мой товарищ дорогой!» -  и трясла мне руку.
Ночью у бабушки случился инсульт. Пролежала после него два дня без сознания, и её не стало. Я поцеловал щеку, холодную, серый глаз отражал зимнее окно, раму, похожую на крест, неопрятно утеплённую ватой и пластырем. Бабушка похоронена в селе Могильцы в Подмосковье, недалеко от дома, где умерла.
Через неделю после похорон, вываливая помойное ведро в контейнер в конце своей улицы на даче, я вдруг с ужасом увидел несколько тряпок, похожих на бабушкину одежду. «Это обычное дело, - сказал я себе, - человек умирает, и какие-то вещи его выбрасывают». Но тотчас я увидел гребень. Коричневый, служивший бабушке столько лет, ставший для меня родным и загадочным, он лежал среди отбросов. На пронизывающем ветру зимы колыхались, жили, роптали седые волосы между зубьев гребня. Бабушкины. Я выхватил гребень из помойки, поцеловал.
Сергей ШАРГУНОВ. Фото В. Зыкова. (По материалам газеты № 13 от 31 января 2012 г.)